Что единороги любят больше всего

Заклинатель туманов

Это новый друг Туи. Настоящий, живой.

Они очень любят. Бродить по всему свету. Прятаться за стенами домов.

Разрисовывать песок под водой. Оранжевыми карандашами и прочими брошенными вещами, которые он бережно подбирает.

Вначале эта чудаковатая привычка ее раздражала. Почему-то. Почему-то иногда даже таким людям как Туи, сложно что-то понять, особенно, если они отвлечены чем-либо другим, и даже если не отвлечены, не важно.

И тогда это тем более странно — почему то, что является частью другого человека, тебе так не нравится?

Когда-то давно у Туи была подруга. Она подбирала с земли ржавые вилки, оторванные пуговицы, и игрушечных солдатиков. Что с ней случилось, Туи не помнит.

Теперь он.

Он поднимает с асфальта розового плюшевого поросенка, и говорит:

— Игрушки — живые. Они все чувствуют и понимают. С ними так нельзя. Вообще ни с чем и ни с кем так нельзя.

Он грустно качает головой, и прячет поросенка в карман. Туи замечает, что у игрушки нет одной передней лапы, и одной задней.

— Так и вправду нельзя, — говорит она, и с этой минуты Привычка перестает быть для нее чем-то предосудительным.

Однажды, мягко ступая по разоцветным листьям, приходит осень.

На улицы города выходят единороги — раз в год они питаются смертной пищей — опавшими листьями.

— Зачем они это делают? — спрашивает он.

— Разве ты не знал? — удивляется Туи. — Благодаря этому единороги обретают материальность. Они уже не просто сказочные древние призраки и плод нашего воображения. Они реальны.

— Зачем? Для чего? — спрашивает он. — Я и так могу увидеть единорога. Мне не важно, эфемерен он или материален, он реален в любом случае.

— Да, — говорит Туи. — Но, видишь ли, материализовавшийся единорог способен на большую гамму осязательных чувств, чем призрачный. Собственно, призрачный вовсе на такое не способен, — она снимает перчатку, и поглаживает мягкий золотистый бок волшебства.

Больше всего на свете единороги любят, когда их гладят.

Розовый плюшевый поросенок мирно посапывает на книжной полке. Его новые лапки сшиты из цветных лоскутков, и он полагает, что нет в мире большего счастья, чем мирно посапывать на книжной полке с новыми лапками и в окружении друзей.

Они бродят по сумеречным тропинкам, усыпанным сиянием невидимых звезд. Ирреально, но тем не менее.

В потемках они набредают на тонконогих пауков и улиток.

Они переживают, что улиток и пауков могут раздавить менее внимательные прохожие, и поэтому относят их в густые, высокие травы.

Это тоже важно — чувствовать любовь и сопереживание даже к таким маленьким существам.

Еще они видят последних осенних бабочек, бабочек-тигров, так-то.

— Я знаю один фокус, — говорит он и подносит к одной из бабочек раскрытую ладонь. Тигробабочка бесстрашно вытягивает хоботок, и вспорхнув, опускается на его ладонь.

— Попробуй, — говорит он.

— А как? — спрашивает она.

— Просто внуши бабочке, что твоя рука — это цветок. Так. Теперь добавь немного любви и тепла.

Ринни кормит голубей. Это ее обычное занятие
Туи смеется, потому что бабочка подползает к ее руке, и кладет на ее пальцы свои лапки. Потом она взмахивает крыльями и улетает.

— Вот то, что я давно хотел тебе показать, — говорит он. В кромешной тьме он проводит рукой, оставляя за ней серебряные линии и круги.

— Это ключ-талисман, — говорит он. — Доступ к хранилищу моих идей и фантазий.

Они проходят сквозь серебряную вязь, и оказываются в просторной зале, наполненной глинянными табличками, папирусными свитками, книгами, чертежами, заклинаниями, сказаниями.

В самом конце залы виднеется огромная тень.

— Я строю его уже полгода, — говорит он. — И скоро закончу.

Туи видит вытянутый каркас, затянутый плотной шелковой тканью.

— Дирижабль! — восклицает она. — Вот это да!

— Здорово, правда? — говорит он. — Я очень давно мечтал создать его. И теперь на нем можно улететь далеко-далеко.

— Далеко-далеко можно улететь и без него, — грустно улыбается Туи. — Но это все равно дивно.

В мифологии древних скандинавов было два Солнца. Одно — яркое, большое, теплое, сильное. Второе — маленькое и холодное.

Наступила пора второго. Поэтому с каждым днем Туи становится все печальнее и печальнее.

— Оооо, — вздыхает она. — Снова холод. Снова тоска. Снова серо... Плохо. — Она вздыхает все тише и тише, пока не засыпает, завернувшись в шерстяное одеяло.

— Спячка, — шепчет она. — Пусто.

Но потом приходит он, и вытряхивает Туи из шерстяной берлоги, и трясет ее, пока она не открывает глаза, недовольно щурясь.

Тогда он улыбается, и тащит ее по разным сверхважным делам.

— Скоро улетим, я почти закончил! — торопливо рассказывает он, и быстро идет, почти бежит куда-то по прелым листьям.

— Скоро улетим, — повторяет она. — Туда, где горы, и Солнце всегда жаркое, и растут диковинные цветы, и бродят неведомые звери.

— И магия, много магии. Так много магии, что она прогибается от собственной тяжести и стелется туманом над землею.

— Вот тебе пока оранжевый карандаш, — говорит он. — ТОТ САМЫЙ оранжевый карандаш.

— Им запросто можно разрисовать весь мир, — смеется Туи, и сжимает карандаш в руках.

© Ринни Валентайн, 13 сентября 2009